Боевой режим

Часть третья Возвращения

После разбора к себе в каюту я пошел один — Конюхова попросил зайти к себе кто-то из штаба ВВС Северного флота.

Мое одиночество оказалось не очень долгим — успел прочитать всего пару глав и приготовиться к ночному чаепитию. Мы с соседом любим почаёвничать на ночь. За беседой время летит незаметно, да и много нового узнаем друг от друга.

Сегодня был как раз такой случай. Вячеслав вернулся в каюту весь радостный, немного возбужденный. От былой его хандры и в помине ничего не осталось. Видать правду говорят: «Работа — лучшее лекарство от скуки и тоски».

Болтали долго, пока не обнаружили, что время давно уже перевалило за полночь. Теперь Слава сладко спит, а ко мне сон никак не идет. Уже и читать самую нудную книгу пробовал, и баранов мысленно считать — ничто не берёт. Наконец, выбрал удобное положение и стал вспоминать свои курсантские годы, частые разлуки с женой:

…Звонить часто не получалось, да для курсанта междугородние переговоры были дороговатым удовольствием. Выручали письма. Писали так часто, что вскоре это уже стало приятной ежедневной привычкой. В лейтенантские годы, пока моя Светлана, живя у родителей, оканчивала свой институт и защищала диплом, мы не изменяли своей привычке. Потом был Афган. С каким нетерпением я ждал вестей, особенно в первые месяцы! Умом понимал, что нужно время, чтобы мое письмо с номером полевой почты вместо обратного адреса сначала добралось до Луганска, чтобы, получить ответ, и, наконец, прервалось бы это затянувшееся томительное отсутствие вестей о самых близких людях.

Когда же я получил своё первое письмо, находясь «за речкой»? В апреле? Врядли, тогда бы запомнились мне традиционные в то время первомайские поздравления. На день Победы писем еще тоже не было. Если бы они были, то я запомнил бы это, ведь после дня Победы были мои первые «боевые» в «зеленке».

Время берёт свою дань памятью. Тот злополучный выход я помню до мельчайших подробностей, а о первых письмах позабыл….

Тусклый сумрак и теснота десантного отсека БМП (боевой машины пехоты) не позволяли расслабиться. Не добавляли мне уверенности и напряженные лица бойцов, что ехали вместе со мной. Их запыленные, пропахшие потом и пороховой гарью «хэбэшки» и «горняшки», глаза, неподвижно уставившиеся в противоположный борт, но видящие вместо него мелькающие кусты и деревья проклятой «зелёнки», откуда в любой момент можно ожидать хлесткого гранатомётного выстрела — всё это напоминало о том, что всем нам довелось пережить за прошедшие сутки.

Был бой. Был страшный бой. Был Серёга, и нет Серёги, как нет, и больше никогда не будет и тех бойцов, что оставили свои молодые жизни не за идеалы никому не понятной Апрельской революции, не за идеи Кремлёвских стратегов, забросивших их в эту дикую страну, а за своих товарищей, что все-таки выжили в этой мясорубке, за старлея с дырой с полспины, который до последних мгновений своих просил пить и всё жаловался, что у него мёрзнут ноги….

— Авиация, слушаем меня внимательно! — Капитан Дроздов сдвинул на затылок танковый шлемофон. — Игорь, ты едешь со мной. Юра, видишь БМП? Там мой брат. Поступаешь в его полное распоряжение. Если ещё не знаешь, он у меня командует ротой.

— Мы успели познакомиться ещё вчера, в Баграме.

— Очень хорошо. Думаю, запомнив мою внешность, ты его сразу узнаешь. Передай ему на словах: по моей команде начинаем сворачиваться. Личный состав максимально спрятать в броню. На сегодня «ноль двадцать первых» и «трехсотых» (убитых и раненых по общепринятой в Афгане кодировке) хватит. На месте сбора переберёшься на мою броню…. Ладно, давай краба. — Мы пожали друг другу руки. — До встречи!