Бронепоезд «Гандзя»

Глава третья

И вдруг он закашлялся, весь подался вперед, словно кто толкнул его в спину. Лицо его мгновенно изменилось, в глазах появился испуг. Щеки пошли багровыми пятнами, а из груди вырвался хриплый бухающий лай.

У меня у самого от этого кашля перехватило дыхание.

Смазчик замахал руками и бессильно повалился на правило…

Что такое? Что с ним?

— Воды, ребята! — крикнул я. — Дайте же ему воды! Он задохнется!

— Что же, для него поезд останавливать, что ли? — нахмурился матрос. К тендеру с котелком бежать?

Он сгреб смазчика за шиворот и приподнял:

— Ну? Очухался?

Смазчик виновато взглянул на матроса и дрожащей рукой обтер струйку крови в углу рта.

Кровь! Теперь я понял, какой это кашель…

Смазчик уже оправился, и матрос задал ему трепку.

— Башку-то имеешь или нет? — говорил он гневно. — Что же ты хорохоришься, босиком ходишь, если ты грудью больной? Скажите какой кавалер — обязательно к лафету. Мамки нет доглядеть? Вот надо под ребра тумаков, будет тебе тут мамка!

Смазчик, сев на пол, торопливо натягивал сапоги и только сконфуженно поглядывал в сторону троих артиллеристов, стоявших впереди у орудия.

Но те делали вид, что ничего не слышат и не замечают. Только парень в розовой рубахе развесил было уши, как на ярмарке, но железнодорожник-замковый так шикнул на него, что тот сразу отпрыгнул к своим снарядам.

Смазчик обулся и встал на свое место.

Я подошел к нему и взял его за руку.

— Васюк, — говорю, — ты бы отдохнул. Пусти-ка меня поработать!

Но он уцепился за правило, как кошка за мышь, которая ускользает.

— Э, нет, брат! Теперь я четвертый номер гаубичного расчета. А ты уж, знаешь ли, подавайся к своему динамиту…

Смазчик сердито взглянул на меня и вдруг фыркнул и рассмеялся. Глядя на него, засмеялся и матрос, и я сам не удержался. Перед нами опять был прежний беззаботный смазчик.

— Ладно уж, — сказал Васюк миролюбиво, — так и быть, дам и тебе постоять. Только в другой раз.

Наш поезд все продвигался вперед. Шли самым тихим ходом. Было слышно, как колеса растирали попадавшие на рельсы камешки. Под вагоном что-то уныло скрипело и побрякивало. Во все стороны расползался жидкий дымок паровоза…

— Эгей, машина! — крикнул каменотес, оборачиваясь, и потянулся за рупором. — Крути швидче! — прогремел он в рупор. — А то бряк да бряк… добавил он и поглядел на всех нас, как бы ожидая одобрения.

— И верно, что это там Федор Федорович?… — нетерпеливо отозвался рослый железнодорожник-замковый. — Словно молоко везет на сыроварню.

Матрос поглядел по сторонам:

— Холмы да холмы, хоть бы уж на ровное место, что ли, выехать… Ищи тут ее, батарею!

— А вон слышишь, она стукает? — сказал смазчик, схватив матроса за рукав.

— Тс… — вдруг зашипел каменотес и показал нам свой дюжий кулак, тихо!

Приседая на каждом шагу, он прокрался к борту.

— Вон они, собачьи дети! — сказал он, быстро обернувшись.

Все бросились к борту.

— Где? Где? Где ты видишь?

— Да вон же! — Каменотес ткнул рукой по направлению к горизонту. — Вон где заховались!

И вдруг на самом горизонте в тени леса мы увидели бойкую игру огней. Раз-раз-раз — мигали огоньки. Потом перерыв, опять — раз-раз-раз, и опять раз-раз-раз…

— Да это ж полная батарея, ребята! — быстро проговорил матрос и сгоряча стукнул меня под ребро. — Это они, гады, беглым огнем по Проскурову бьют… А ну-ка ударим и мы по ним!

Матрос и смазчик, оба навалившись на правило, начали поворачивать лафет. Конец лафета медленно поехал по укрепленному на полу бревну, как по рельсу.

— Гляди, отец, в очко, — кряхтел матрос. — Ладно так? Или еще двигать?

Каменотес пятился к пушке и, не спуская глаз с черневшего леса, бормотал, перебирая пальцами:

— Пять, да пять, да пять — пятнадцать делений. Да еще пять да пять… двадцать пять… Да помножить на три…

Он прильнул к прицелу и стал что-то подвертывать, приговаривая:

— Двадцать пять на три, двадцать пять на три…

Левую руку он отставил назад и, помахивая ладонью, показывал матросу, насколько еще надо подвинуть конец лафета.

— Досыть, довольно! — проговорил наконец каменотес и быстро убрал руку.

— Есть досыть! — гаркнул матрос. — Да ты сам-то шевелись, батька! Гляди, уже…

Тут над самым поездом с резким свистом лопнула шрапнель, и по вагону, точно помелом, хватило пулями. Матрос подпрыгнул и закружился, ощупывая свои бока.

— Не замочило? — крикнул он нам. — Я-то цел!

— Орудия… — протяжно скомандовал сам себе каменотес. — По батарее противника. Прицел семьдесят пять… — Он махнул замковому, и тот, стукнув по рукоятке, открыл затвор.

— Снаряд! — гаркнул каменотес.

Племянник мигом сдернул брезент со снарядов, ухватил блестящую стальную штуку и, кряхтя, свалил на лоток. С лотка он кулаками пропихнул снаряд в камеру орудия.