Гонки на мокром асфальте

Глава 58

На горизонте мягко брезжит рассвет, рассыпая по земле солнечные лучи. Жизнь моя кажется мне и длинной, и короткой одновременно. Люди часто говорят о воле к жизни, но редко — о воле к смерти. Потому что люди боятся смерти. Для них смерть — это мрак, неизвестность и страх. Но не для меня. Смерть — это не конец.

Слышу, как Дэнни хлопочет на кухне. По запаху определяю, что он делает — он готовит завтрак. Он всегда готовил завтрак, когда мы были семьей, когда с нами были Ева и Зоя. Когда Ева умерла, а Зою отняли у нас, он ел овсяные хлопья.

Напрягаю все свои силы и медленно поднимаюсь. Суставы у меня словно примерзли друг к другу, лапы пронизывает боль. Я с трудом ковыляю к двери спальни.

Старость — жалкое зрелище. Она ограничивает и ухудшает. Я знаю, такое случится со всеми, но, думаю, что могло бы и не случаться. Полагаю, случается только с теми, кто этого просит. Учитывая современный образ мысли и коллективную апатию, мы предпочитаем просить, чтобы старость пришла. Но настанет день, и родится ребенок, мутант, который откажется стареть, откажется признавать ограничения срока службы тела. И он будет жить полнокровной жизнью не до тех пор, пока его тело станет беспомощным, а пока ему попросту не надоест жить. Он проживет сотни лет, подобно Ною или Моисею. Гены этого ребенка передадутся его потомкам, а затем их потомкам. С течением времени подобных людей станет все больше и больше. Их гены вытеснят гены тех из нас, кто хочет стареть, ищет старости и распада. Верю, что настанет время и такое произойдет, но мне этот мир не увидеть.

— Привет, Цо! — восклицает Дэнни, видя меня в дверях. — Как чувствуешь себя?

— Как дерьмо в проруби, — отвечаю я, но он, конечно же, меня не слышит.

— Я напек тебе блинчиков.

Я заставляю себя повилять хвостом, но лучше б этого не делал, потому что мочевой пузырь у меня сразу начинает трястись, и на задних лапах появляются капельки мочи.

— Ерунда, сейчас вытру, — говорит Дэнни.

Он обтирает мне лапы, отрывает кусок блинчика, дает мне. Я беру его, но жевать не могу. Даже не чувствую вкуса. Он лежит у меня на неподвижном языке и в конце концов падает на пол. Дэнни замечает, но ничего не говорит. Он продолжает печь блинчики, укладывает их остывать на решетку.

Я не хочу, чтобы он волновался из-за меня. Не хочу заставлять его вести меня к ветеринару, чтобы не приводить обратно. Он очень меня любит. Мне меньше всего хотелось бы заставлять его причинять мне боль. Концепция эвтаназии имеет свои достоинства, но она слишком перегружена эмоциями. Мне ближе идея помощи в самоубийстве, разработанная вдохновенным врачом Кеворкяном. Стоит прибор, на нем красная кнопка, которую больной старец может в любой момент нажать и взять ответственность за свою смерть на себя. В подобном устройстве нет ничего отвратительного. Есть большая красная кнопка. Хочешь — нажимай ее, хочешь — нет. Кнопка абсолютной свободы.

Я изъявляю желание умереть. Когда я буду человеком, возможно, изобрету подобное устройство для собак.

Я вернусь в этот мир человеком. Я буду ходить среди вас: буду облизывать губы маленьким проворным языком, пожимать руки другим людям, крепко сжимать их отстоящим в противоположную сторону большим пальцем. Я передам людям все свои знания. И если увижу мужчину, женщину или ребенка в беде, я, и метафорически, и физически, протяну им руку помощи. Обязательно. И ему. И ей. И тебе. Всему миру. Я буду примерным гражданином, хорошим другом и спутником в жизни, где все мы — участники одного трудного путешествия.

Я подхожу к Дэнни, тычусь мордой в его ногу.

— Что, старина? — спрашивает он.

Дэнни инстинктивно тянет ко мне руку — ведь мы так долго прожили вместе, — чешет макушку, потом за ухом.