Кукурузные человечки

Что такое перцеед?

Кубик и Нинка дружили давно. В комнате художника ей было интересно. Она спрашивала о картинах, рисовала всяких бяк на твердых листах бумаги, угощалась консервами, конфетами и халвой.

И задавала удивительные вопросы. Например:

— А для чего мужиками борода? Для старости?

Кубик отвечал:

— Для красоты.

Нинка уверенно возражала:

— Для красоты только помада. — И тут же снова спрашивала: — Алкаши зачем пьют? Чтобы попеть или чтобы подраться?

Не дождавшись ответа, — Кубик не всегда отвечал сразу, — задавала следующий вопрос:

— А художники — это правда те, которым другой работы не доверяют?

И рассуждала, глядя на Кубиков холст:

— Мазал, мазал, все, наверно, замазал — прямо как малое дитё. Кто теперь поймет, что ты тут хотел нарисовать? — Добавляла неодобрительно: — Небо у тебя зеленое, такого сроду не видела, земля синяя — все наоборот!

Несмотря на трудности с ответами, Кубик то ли с удовольствием, то ли терпеливо общался с Нинкой, а в свободную минуту играл с ней в "валяндбол", в жмурки, в "папу-маму". Игра в "папу-маму" заключалась в том, что Нинка требовала от художника, чтобы он тщательно вытирал ноги перед порогом, выставляла, чуть что, за дверь, а потом разрешала войти; он, по ее приказу, подолгу, до скрипа мыл руки, садился за стол, а она его "кормила" обедом, швыряя на стол тарелки и самозабвенно костеря, называя охломоном, лешим, непутем, что почему-то приводило Кубика в восторг.

Наблюдая эти дурацкие игры, Славик злился на Нинку, которая отнимала у него художника (а он, Славик, по возрасту имел больше на него прав), и удивлялся Кубику, тратившему время на девчонку.

Но однажды Нинка на что-то в Кубике наскочила. Сказанула во время игры в "папу-маму" какое-то словечко (Славик был у себя во дворе и слова того не слышал), оно художнику, видно, совсем не понравилось, и он сопливку неожиданно осадил. Сделал ей взрослое замечание, нарушив все правила игры. Нинка от этой внезапной перемены в человеке, которого она считала своим, потерялась. Она от Кубика этого не ожидала. Ее как холодной водой окатили. Нинка от Кубика отскочила на безопасное расстояние и крикнула бородатому художнику, бывшему своему "мужу", то, что открылось ей в одно мгновение:

— Дядя-мальчик!

Кубик тут оторопел. Целую минуту он стоял молча. Моргал, чесал бороду. Потом усмехнулся.

— Ты, Нин, прямо гений. Или тот самый младенец, устами которого глаголет истина. Что, впрочем, одно и то же.

Нинка, конечно, ничего не поняла. (Славик тоже понял немного). Но она стояла и слушала. Боялась, наверно, что ее будут ругать. А Кубик продолжал еще непонятнее:

— Я-то думал, что я перцеед, а ты попала в самую точку! Надо же! Вот он, момент истины, вот он!.. — Это художник говорил о себе, но Нинка ждала, что и ей что-то скажут еще. Кубик сказал: — Ну, хорошо, а играть-то мы с тобой дальше будем?

Нинка затрясла головой. Обманулась она в Кубике, обманулась! Притворщиком он оказался, вот кем! Был вроде мальчиком, с ней наравне, — а оказался вдруг дядей! Так вот для чего у него борода!

— Это хуже, — огорчился художник. — И на этюды, значит, со мной не пойдешь?

Нинка снова тряхнула головой, но засомневалась и сунула палец в рот. С художником на луг ее отпускали, и она целыми днями загорала и валялась в траве. Иногда Кубик наносил на холст несколько мазков, и Нинка угадывала в светлом пятне среди травы себя и требовала, чтобы он нарисовал рот и глаза.

Кубик Нинкино сомнение заметил и вопрос об этюдах повторил:

— Так, может. все-таки пойдешь? — Ему не хотелось ссориться с Нинкой навсегда.

— Ладно, — еще чуть пораздумав, согласилась девчонка, — пойду. А ты меня чистить больше не будешь?

— Ни за что! — воскликнул художник. — Пусть у меня отсохнет язык, если я хоть раз вздумаю тебя пошерстить!

Игры, несмотря на примирение, сегодня не получилось. Нинка ушла к себе, а Славик решился задать Кубику вопрос:

— Дядя Витя, а что такое перцеед?

Художник ответил вот как:

— Ну, вы даете, подрастающее поколение! Эта девица сдернула с меня бороду, а теперь еще и ты хочешь с меня шкуру спустить? После отвечу, сейчас у меня все слова вышли.

Он взялся было за ручку двери, чтобы скрыться у себя, но остановился; Славик стоял, словно дожидаясь ответа.

— Перцеед, сударь, — объявил он, как с трибуны, — это тот, кто из всего, что видит или делает, признает только самое необыкновенное. Самое острое. Иначе, считает он, и жить не стоит в этом прекрасном и яростном мире! Так его назвал не я, а писатель Платонов, который написал "Фро".