Они пришли с юга

Глава четвёртая

Время шло; миновало лето, миновала осень, близилось рождество.

Немцам сопутствовала военная удача – они проникли глубоко на территорию Советского Союза. Они хвастливо трубили о своих победах, о наступлении, о поражении Красной Армии и ее огромных потерях.

Немцы уже видели в бинокли башни Кремля. Ленинград был в блокаде. Фашисты захватили весь юг России и рвались к кавказской нефти.

Консервативные и социал-демократические газеты, сообщая последние фронтовые новости, с пеной у рта спорили, у кого из них больше прав называться самым ярым врагом коммунизма.

Фолькетинг уже давно принял закон, запрещающий коммунистическую партию.

– Не могу больше читать газеты, – говорил теперь часто Якоб. – С души воротит!

с

Теперь по утрам Карен всегда торопилась, не то что прежде, когда она, бывало, не спеша собирала в дорогу по очереди всех своих мужчин; а когда они возвращались вечером домой, их уже ждал ужин и горячая вода для мытья, и Карен не уставала расспрашивать и выслушивать каждого, потому что у каждого был за плечами долгий рабочий день. А теперь дома была вечная спешка.

– Слышишь, Мартин, вставай! – кричала Карен, расчесывая свои густые волосы.

Мартина нелегко было стащить с постели, он нежился под своей перинкой, жаловался, что у него болит голова или живот, но все напрасно: Карен сдергивала с него перинку.

– Ты не болен, а просто лентяй, – возмущалась она. Мартин нехотя вставал, одевался, смачивая водой свои рыжие вихры, а потом садился к столу, где стояла его чашка. Карен наливала в нее жидкость, которая называлась кофе, но ни запахом, ни вкусом его не напоминала. Теперь вместо всех продуктов были эрзацы. Сам-то Мартин не помнил вкуса настоящего кофе, но он часто слышал, как взрослые рассказывали о нем.

В комнате было холодно, печь по утрам не топили, только вечером немного подтапливали – уголь вздорожал, и достать его было трудно. Иногда жизнь казалась Мартину очень мрачной, но все-таки он не терял надежды на лучшие времена.

Якоб, уже одетый, молча сидел у стола, покуривая трубку. Он рано вставал, чтобы идти в порт, – там иногда требовались люди для разгрузки судов. Каждый день он шел туда с надеждой – а вдруг удастся подработать!

– Как ты думаешь, будет сегодня работа? – спрашивала мужа Карен.

– Кто его знает, – отвечал Якоб. – Все зависит от десятника. Как только он выходит – мы всей гурьбой к нему. А он выбирает, кого ему заблагорассудится. Ткнет пальцем в тех, кто ему пришелся по вкусу, а остальные отправляйся домой ни с чем. У нас там столько же прав, сколько у скота на воскресном рынке.

– А может, этому парню стоит поднести пива или там сигарет, что ли… – сказал как-то Вагн.

– Короче, дать ему взятку? Может, кое-кто так и делает, но я не стану.

– Взятка взятке рознь, – улыбаясь, сказал Вагн. – Сам знаешь: не подмажешь – не поедешь.

Тут все четверо рассмеялись. Очень уж забавный вид был у Вагна: положил ногу на ногу, щурится на кончик сигареты, одет с иголочки – ни дать ни взять герой его любимых фильмов.

– А мусорщик устроился на аэродром в Ольборге, – сказала Карен, наливая себе чашку суррогата. Она пила на ходу, присесть ей было некогда – у нее теперь времени было в обрез.

– Стало быть, и он тоже, – сказал Якоб. – Ну что ж, кое-кто ради наживы ни перед чем не остановится.

– Что поделаешь! Многие на это идут, да у них и нет другого выхода, если они не хотят умереть с голоду, – сказала Карен и, подойдя к шкафу, стала собирать свою сумку. А потом, не оборачиваясь, добавила: – Его жена говорит, что он зарабатывает уйму денег.

– Гм, – сказал Якоб, косясь на спину жены и постукивая трубкой о пепельницу. – Сколько бы он ни заработал, все равно он все пропивает, а потом колотит жену.

– Но ты-то ведь мог бы тоже работать на аэродроме, – сказала Карен, обернувшись лицом к мужу.

– Не стану я немцам помогать.

– Не поможешь ты – помогут другие.

– Это не мое дело.

– Мы сидим без гроша, а профсоюз из-за твоего упрямства скоро отнимет у нас пособие, – сказала Карен, собрала со стола грязные чашки, поставила их одна в другую и понесла на кухню.

Потом вернулась и стала вытирать клеенку.

– Кто хочет прокормить семью, должен работать, – сказала она.

– Нет, – ответил Якоб. – Не имеем мы права брать работу, от которой польза немецкой армии. Мы можем вредить немцам только одним способом: не помогать им – и точка. Хотят строить аэродром – пусть сами возятся с этим вонючим делом.

– В войне я ничего не смыслю, но зато знаю, чего стоит в наши дни прокормиться и одеться, и вижу, как поступают другие, – сказала Карен. – Например, мусорщик или каменотес, что живет этажом ниже. Скоро все наши знакомые наймутся туда, да и кто станет отказываться от работы, раз за нее хорошо платят? Ты один, Якоб, воротишь нос и навредишь себе этим. Думаешь, немцы ничего не замечают?

– Не возьмусь я за эту работу, даже если нам придется голодать.

– Так, стало быть, ты допустишь, чтобы и дети наши голодали? – резко сказала Карен и выпрямилась.

– Да, – ответил Якоб.

– Скажи спасибо, что у меня есть работа и я могу вас всех содержать, – сказала Карен.