Они пришли с юга

Глава десятая

Настало лето. У Мартина были каникулы, и он мог с утра до вечера слоняться по городу. Чаще всего он гулял у пристани. В погожие дни он прыгал с берега в воду, подплывал к лодке Вагна, там всегда находились какие-нибудь поделки, и Мартин охотно возился с лодкой.

В благодарность Вагн брал младшего брата с собой на прогулку по фьорду, и тогда Мартину разрешалось сидеть за рулем, а Вагн нежился, растянувшись на дне лодки.

Каждую субботу Вагн с друзьями совершал далекие лодочные прогулки; вырвавшись из-под присмотра старших, они вволю распивали пиво, уплетали бутерброды и до упаду танцевали под патефон.

Карен очень не нравились эти вылазки.

– Если один из вас свалится в воду, другие, уж верно, спохватятся о нем, когда поздно будет, – ворчала она.

– Ну и что ж, – зубоскалил Вагн, – каждый должен уметь сам постоять за себя.

– Завел бы ты себе лучше милую, – говорила Карен. Она считала, что девушка может оказать на Вагна хорошее влияние: он станет бережливее и будет откладывать деньги в банк.

– Всему свое время, мамочка с ямочкой, – отвечал Вагн.

Никто, кроме Вагна, не осмеливался так обращаться к матери. А осмелился бы – так тотчас пожалел бы о своем нахальстве. Но Вагну все сходило с рук. Он был любимец и баловень матери и мог вить из нее веревки. Но зато он был очень внимателен к Карен, приносил ей цветы.

– Будет тебе, Вагн, ведь это очень дорого, – возражала мать. Но в глубине души была очень довольна. Ни Якобу, да и никому другому и в голову не приходило когда-нибудь преподнести ей цветы.

У Вагна вообще была широкая натура. Он часто совал Мартину крону-другую.

– Держи, пригодится, – говорил он.

Ему необыкновенно везло, и Карен начала осторожно поговаривать о том, что судьба наконец смилостивилась над Вагном, как бы желая вознаградить его за парализованную руку.

Вагн и сам склонен был в это поверить.

* * *

Однажды в воскресный день, когда Вагн по обыкновению уехал со своими приятелями кататься на лодке, пришло наконец письмо от Лауса. Его принесла заплаканная Гудрун. Собственно говоря, письмо было не от Лауса, а от немецкого коменданта. Конверт был украшен орлом и свастикой, а в письме кратко сообщалось, что Лаус арестован за попытку незаконно перейти границу и за нарушение контракта о найме, который он заключил с немецким рейхом. Его судили и приговорили к полутора годам тюрьмы за то, что он покинул свое рабочее место.

Все было ясно: Лаус попытался приехать домой на крестины сына. По контракту, который он подписал, он имел право, проработав три месяца, навестить семью на родине. Но теперь ему в этом отказали. Немцы ни в грош не ставили договоры и соглашения – ни большие, ни малые. Тогда Лаус решил уехать самовольно, но был пойман.

– Я так и чувствовала, – сказала Карен беззвучно.

Она побледнела как мел, и руки у нее тряслись, когда она складывала письмо. Она столько наслушалась о голоде, истязаниях и убийствах в немецких тюрьмах, теперь все это всплыло в ее памяти. И вот ее Лаус попал в самую гущу этого ужаса. Но она ничем не выдала своих мыслей.

Перед ней сидела заплаканная Гудрун – она, как видно, даже не понимала, как плохо обстоят дела. Ей, бедняжке, хуже всех – что будет с нею и малышом?

– Теперь он, наверно, никогда не вернется, – сказала Гудрун, глотая слезы.

– Что ты, конечно, вернется, – утешала ее Карен. Но никто в это не верил.

– Разве мы не можем обратиться к правительству за помощью? – спросила Гудрун.

– Они не принимают жалоб на немцев, – ответил Якоб.

– Ох, если бы он остался дома! Уж лучше бы мы потеряли нашу комнату со всей обстановкой, – сказала Гудрун и горько разрыдалась.

При этих ее словах Якоб отвел взгляд.

– Погоди, – сказал он, помолчав. – Лаус еще вернется. Война ведь не на веки вечные.

– Я согрею кофе, – сказала Карея и вышла на кухню Гудрун стала отказываться; у нее кусок не идет в горло, сказала она. Но все-таки Карен уговорила ее выпить чашечку.

Позднее, когда Гудрун ушла домой, Карен сказала:

– Что же теперь будет? Ох, горе, горе!

– Горе не у нас одних, – сказал Якоб. – Теперь в каждой семье какое-нибудь несчастье.

– А ты еще говорил, что Дания дешево отделалась.

– Это так и есть, – сказал Якоб. – В Польше, Франции и других оккупированных странах гораздо хуже. Куда немцы ни придут, всюду они сеют смерть, разрушение, за ними, как кровавый след, муки и зверства. Добра от них не жди.

– Я помню, дед мой говаривал: на немца можно положиться, когда он в гробу, – сказала Карен.

Потянулись грустные дни. Карен без конца думала о Лаусе, теперь она никогда не улыбалась. Ночью она лежала без сна и с ужасом рисовала себе судьбу сына. Она была уверена, что он голодает, что он болен, что его бьют.

От этих ночных дум она изменилась – похудела и поседела.

– Не мучай ты себя, – посоветовал ей как-то Якоб.

Но Карен бросила на него гневный взгляд.

– По-твоему, мы должны забыть?

– Забывать никто ничего не должен, – ответил Якоб.

Настало лето, но какое лето! Каждую ночь взрывались бомбы – то на фабрике, то на стрелке железной дороги. Немцы всюду понаставили солдат вместе с датскими полицейскими и специальной охраной; но патриотов ничто не могло удержать. Каждый день по улицам в желтовато-коричневой машине мчатся гестаповцы, хватая людей: то рабочего, то подмастерья, то врача или студента. Арестованных бросают в и без того переполненные тюрьмы, где их допрашивают немецкие палачи. Вырванные ногти, побои, крики, увечья там в порядке вещей.