Скачу за радугой

IV

Новый вожатый появился в лагере перед самым отбоем. Прошла вечерняя линейка, спустили флаг, погасили свет в спальнях у малышей. Ребята из старших отрядов толпились у умывальников и, пересмеиваясь, тянули время: прийти в спальню после горна на сои считалось особым шиком. Людмила нервничала и отчитывала отрядных вожатых, те покрикивали на ребят, я возня у умывальников постепенно стихала. Не расходились только самые отчаянные. Делая вид, что старательно моют шею, они направляли струю воды на соседей, те визжали и окатывали зачинщиков, а заодно прибежавшую на шум вожатую.

Никто не заметил юношу в очках, присевшего на клубное крыльцо. Только когда протяжно и хрипло отзвучал горн и вожатые, мокрые и веселые, разогнали ребят по спальням, Людмила увидела незнакомого парня.

— Почему в лагере посторонние? — крикнула она дежурной вожатой.

— Я не посторонний, — парень вынул какую-то бумажку и протянул ее Людмиле. — Здравствуйте.

Людмила посветила фонариком и пробежала глазами бумажку.

— Имя-то какое длинное! — уже мягче сказала она. — Вениамин, да?

— Можно Веня, — привычно ответил парень и встал, тяжело опираясь на палку.

— Людмила Петровна, — представилась старшая вожатая и засмеялась. — Можно — Люся! Что с ногой?

— Оступился.

— Надо врачу показать.

— Обойдется, — махнул рукой Вениамин.

— Идите в столовую, — сошла с крыльца Людмила. — С отрядом я вас завтра познакомлю. На линейке.

Она вдруг замерла в охотничьей стойке, бросилась в кусты и выволокла оттуда растерянного Тяпу.

— Вот! — победоносно взглянула она на нового вожатого. — Полюбуйтесь! Вячеслав Тяпунов — ваш подопечный. Почему разгуливаешь после отбоя, Тяпунов?

— Я ноги мыл, — посмотрел на свои давно не мытые ноги Тяпа.

— А распорядок дня для тебя не существует? — голосом диктора вещала Людмила. — Ты выше этого?

— Почему выше? — уныло тянул Тяпа. — Ничего не выше!..

— Очень остроумно! — смерила его уничтожающим взглядом Людмила и, потеряв всякий интерес к Тяпе, опять коршуном бросилась в кусты. На этот раз ее жертвой оказался Шурик.

— Ты тоже ноги мыл, Озеров? — демонстрировала вон педагогический опыт Людмила. — Или шею?

— Ноги, — пролепетал Шурик, тараща глаза на Вениамина. — И шею тоже.

— Поразительная чистоплотность! — отвернулась от него Людмила и скомандовала: — Орешкин, Пахомов, Коновалов, Мачерет, Травина — ко мне! Выходите, выходите... Я вас все равно видела!

Первым из кустов появился Генка. За ним — остальные.

Людмила стояла в позе укротителя хищных животных, который только что проделал опаснейший трюк и ждет аплодисментов.

— Второе звено первого отряда! — объявила она. — Наше несчастье!

«Наше несчастье» помалкивало.

— А это ваш новый вожатый! — эффектно провела концовку номера Людмила и сделала шаг в сторону.

Аплодисментов не было. Второе звено враждебно молчало.

— Здравствуйте, — шагнул к ним новый вожатый. — Меня зовут Вениамин.

— Можно — Веня, — угрюмо сказал Генка.

В горле у Людмилы что-то пискнуло. Она откашлялась и растерянно спросила:

— Вы что?.. Вы его знаете?

— В первый раз вижу, — серьезно ответил Вениамин. Людмила подозрительно посмотрела на него, не зная, как расценить происшедшее, привычно начала:

— А ты, Орешкин... — потом махнула рукой и устало сказала: — Марш спать!

* * *

Генкина койка стояла у стены, прямо против окна, и, засыпая, он всегда видел темный прямоугольник неба и лохматую ветку ели. Ветка была похожа ни лапу какого-то огромного зверя. В ветреную погоду она тихонько раскачивалась и царапала стекло, будто просилась в дом. Генка смотрел на нее и думал о том, что теперь-то наверняка вылетит из лагеря. Людмила, конечно, расскажет этому очкарику о пропаже плафонов, а тот немедленно выложит, что видел их в землянке. Расставаться с лагерем Генке было не очень жалко. Он доживал здесь вторую смену, и лагерная жизнь ему порядком надоела. В городе можно прошвырнуться в киношку, поесть вдоволь мороженого, сгонять в футбол, смотаться с ребятами на Петропавловку и в ЦПКиО. Вот только мать!

Генка представил себе, как она сначала испугается, увидев его дома, потом запричитает и будет ходить по квартире с заплаканными глазами, а он не сможет ни объяснить случившегося, ни сказать ей что-нибудь в утешение и будет только бубнить: «Да брось ты, мам!» Генка перевернулся на живот и уткнулся головой в подушку.

III V