Сталинградская страда. «Ни шагу назад!»

Бронебойщик

Противотанковое ружье системы Дегтярева показалось мне несуразной и неуклюжей штуковиной. Длиной два метра и семнадцать килограммов весом. Согласно техническим данным ружье пробивало на 300 метров броню толщиной 35 миллиметров, а на 100 метров — 40. В учебном классе висели таблицы с изображением немецких танков. Но таблицы были устаревшие. Ротный, воевавший под Смоленском, этого не скрывал. Рассказывал, что бои 1941 года, а особенно разгром под Москвой, заставил фрицев усиливать броню танков.

— Эти консервные банки, — показывал он на изображения легких машин Т-1 и Т-2, — вы вряд ли встретите. А вот на Т-3, по нашим данным, лобовую броню усилили в два раза… возможно, и больше.

Я быстро сравнил цифры со старой таблицей, получалось миллиметров сорок. А танк Т-4, один из самых многочисленных в немецких войсках, имел броню более 50 миллиметров.

Но командир роты был неплохим учителем. Он сумел убедить нас, что у танка достаточно уязвимых мест. Мы изучили подробно все слабые места немецких «панцеров». Борт, моторная часть, гусеницы — все это могло быть пробито и выйти из строя после точного попадания бронебойно-зажигательной пули.

Старший лейтенант постоянно напоминал о необходимости не торопиться и после нескольких выстрелов менять позицию. Наряду с теорией мы стали ходить на стрельбище. Ружья несли парами, на плече. Скажу, что это довольно неудобно. Шагать надо было точно в такт напарнику, иначе ружье сильно натирало плечи.

Первые боевые стрельбы запомнились сильной отдачей. Приклад, несмотря на мягкую подкладку, бил с такой силой, словно тебя колотят кулаком в плечо. Постепенно приспособились. Тем более, в бронебойщики брали ребят крепких.

Стреляли немного. В основном налегали на теорию, которая нам осточертела. Но вскоре патронов выделять стали больше. Однажды я выпустил штук пятнадцать патронов сразу. В металлические плиты, дзоты и даже в трофейный польский танк TP-10 с 20-миллиметровой броней. Наши танки никогда в качестве мишеней не использовались.

Польский танк я пробил с расстояния 300 метров. Он даже задымился. Горели остатки масла, скопившиеся в поддоне. Потом долго рассматривали пробоины. Наверное, у всех была одна и та же мысль — у немцев танки гораздо сильнее.

Учеба в роте ПТР длилась немногим больше месяца. В первых числах июля срочно сформировали маршевую роту в количестве 250 человек (бронебойщики вошли в нее взводом), и нас повезли на юго-запад.

Мы попали на Брянский фронт. Вся маршевая рота пополнила стрелковый полк, понесший большие потери в предыдущих боях. Никто не вспомнил, что я учился на бронебойщика. Получил винтовку, сто патронов, две гранаты РГД-33 и встал в строй.

Хомченко, Манохин, я и еще человек двадцать из учебного полка — попали в одну роту, которая насчитывала всего 30–35 человек. Командиром роты назначили лейтенанта «Иванова-второго». До него командовал младший лейтенант Баранов, парнишка лет девятнадцати, закончивший ускоренные шестимесячные курсы. Он уцелел один из всего командного состава роты в боях под Старым Осколом.

Ввиду малочисленности роты ее разделили на два взвода, одним из которых поставили командовать Никиту Хомченко. Меня и Витю Манохина он забрал к себе. Удивительно, но Иванов спорить не стал. Во взводах имелось по два ручных пулемета. Станковый «максим» и противотанковое ружье лейтенант оставил как главную ударную силу в своем личном распоряжении. Расчет ПТР укомплектовали раньше, и мои познания как бронебойщика не пригодились. Автоматов в роте было штук семь, в основном у командиров взводов и отделений. Зато подвезли достаточное количество патронов, гранат и бутылок с горючей смесью (КС).