Вокруг Солнца

Глава XXXVII СУМАСШЕСТВИЕ ФАРЕНГЕЙТА

— Сломка!.. Сломка!.. — расслышал инженер сквозь сон чьи-то восклицания, сопровождаемые энергичными толчками.

— Убирайся, Гонтран. Я хочу спать, — отвечал Сломка, не открывая глаз и поворачиваясь на другой бок.

— Какой Гонтран. Это я, — отвечал будивший. — Вставайте, уже поздно.

Окончательно придя в себя, инженер вскочил с дивана и увидел перед собою Михаила Васильевича, с улыбкой глядевшего на его заспанную фигуру.

— Эх вы, сони, — укоризненно покачал головой старик. — Взялись дежурить, а ни один не встал.

— Разве теперь так поздно?

— Девять часов утра. Хорошо еще, что я спал не более часа. Встаю, иду сюда, вижу — вы спите. Отправляюсь в вашу каюту: Гонтран и Фаренгейт погружены в глубочайший сон. Иду, наконец, в машинное отделение, и что же? Сломка невольно вздрогнул. — Машина работает, но винт вертится совсем не в ту сторону, куда надо: вместо того чтобы двигать «Молнию» по течению космического потока, он двигает ее в противоположную сторону от Юпитера.

— Ну, и что же вы? — замирающим голосом спросил инженер.

— Странный вопрос. Конечно, я поспешил немедленно исправить вашу непростительную небрежность и дать «Молнии» надлежащий ход. Вот уже восемь часов, как она несется по течению потока астероидов, успев сделать за это время почти шестьсот тысяч миль.

Инженер с отчаянием схватился за свою густую шевелюру, бормоча сквозь зубы проклятия.

— Что с вами? — спросил изумленный Осипов.

— Ничего. Надеюсь, что дальше Юпитера ваши планы не идут?

— Напротив, я думаю посетить Сатурн, Уран, и Нептун.

— Но это чистое безумие! Сколько лет мы убьем на эту прогулку?

— Зачем же лет? «Молния» делает 85 километров в секунду, стало быть, 76 620 миль в час, или 1850 тысяч миль в сутки. Иначе говоря, через два месяца мы будем на Юпитере, с небольшим через пять — на Сатурне.

Проклятия прервали речь ученого. Собеседники обернулись и увидели стоящего у дверей каюты Фаренгейта. Вид американца заставил их невольно отшатнуться: его налитые кровью глаза горели диким огнем, а лицо было искажено яростью.

— Так вы затеяли смеяться надо мною, несчастные!.. — громовым голосом закричал он. — Проклятие вам! Я отомщу вам за себя. Если мне не суждено увидеть Земли, то я не хочу больше жить, но прежде, чем умереть, я отправлю всех вас в ад!

— Он помешался! Держите его, Сломка! — в ужасе вскричал профессор.

Инженер направился к американцу, но сильный удар кулака заставил его отлететь прочь. Затем американец, словно тигр, кинулся на старика и ударил его кулаком по голове.

— Убивают!.. Помогите!.. — едва успел вскрикнуть Осипов, как сноп падая на пол.

Фаренгейт захохотал безумным смехом.

— Один получил по заслугам, — проговорил он. — Не избежать и другим.

Помешанный кинулся на Гонтрана, прибежавшего на крик Михаила Васильевича. Но прежде, чем тяжелый кулак Фаренгейта успел обрушиться на голову ошеломленного Фламмариона, Сломка с ловкостью кошки бросился на сумасшедшего и схватил его сзади.

— Веревок!.. Вяжи его, Гонтран!.. Он убьет всех нас, — проговорил инженер, задыхаясь.

Напрасно Фаренгейт с пеной у рта бешено бился, стараясь вырваться из державших его цепких объятий. Напрасно старался он ударить своего ловкого противника кулаком, ногами, даже укусить; Сломка крепко держал его. Тем временем Гонтран успел достать пару крепких ремней, повалил американца на пол и принялся вязать его. В каюту вбежала полуодетая Елена. Увидев отца, неподвижно лежавшего на полу, она бросилась к нему с криком.

Рыдания молодой девушки смешались с бешеными криками американца и энергичными восклицаниями Гонтрана и Сломки. Наконец сумасшедший был скручен по рукам и ногам. Гонтран кинулся к невесте, а Сломка к лежавшему без движения профессору.

— Он не убит! Сердце еще бьется! — вскричал инженер, приложив ухо к груди старика. — Скорее, Гонтран, воды!

Фламмарион поспешил принести воды, и Сломка начал смачивать голову Михаила Васильевича живительной влагой. Елена с надеждой следила за всеми его движениями. Наконец, профессор что-то невнятно простонал и открыл глаза, но тотчас же в бессилии снова закрыл их.

— Папа, дорогой папа!.. — бросилась к отцу молодая девушка.

Сломка решительно отстранил ее.

— Успокойтесь, успокойтесь, — проговорил он. — Ничего опасного нет, вашему отцу нужно только полежать дня три в постели, и он встанет на ноги.

Инженер и Гонтран отнесли Михаила Васильевича в его каюту, раздели и уложили в постель, указав Елене, как ухаживать за больным. Затем оба приятеля вернулись к связанному Фаренгейту; американец, обессилев от криков и борьбы, лежал в каком-то оцепенении.

— Что делать с ним? — спросил Гонтран.

— Очевидно, у него припадок буйного помешательства, он опасен для всех нас. Его придется, держать, не иначе, как взаперти. Перенесем свои постели и все вещи в общий зал, а Фаренгейта запрем в нашей каюте, — решил Сломка.

— Ну, а что делать с «Молнией»?

Сломка покачал головой.

— Мы потеряли много времени: мы сделали, по крайней мере, миллион миль и, чтобы пройти это пространство против течения, потребуется слишком много времени. Попытаюсь, впрочем, изменить ход, если аэроплан пойдет быстро, то мы, пожалуй, еще успеем добраться до Земли раньше, чем поток астероидов минует ее.

Они перенесли все свои вещи в зал, затем оттащили в опустевшую каюту связанного Фаренгейта, развязали его и заперли на ключ. Потом Сломка направился в машинное отделение, а Фламмарион поспешил в каюту, где лежал больной. Последний уже очнулся и слабым голосом разговаривал с дочерью.

Вскоре послышались шаги Сломки, и Гонтран поспешил выйти.

— Ну, что? Плохо? — спросил он, видя расстроенное лицо инженера.

— Десять тысяч миль в час! — махнул рукой Сломка.

— Не может быть!

— Значит, чтобы только наверстать потерянное, нам нужно сто часов.

— Что же делать?